"Маргарита остается идеалом вечной, непреходящей любви"; "Основной чертой булгаковской Маргариты является чувство высокой, всепоглощающей любви. Такое благородство, цельность и сила чувства русской женщины породили многие пленительные образы русской литературы"; "Образ Маргариты продолжает славную плеяду русских женщин, изображенных Пушкиным, Тургеневым, Толстым"; "Прекрасный, обобщенный и поэтический образ Женщины, которая Любит". Вот лишь четыре типичные для "официальной" версии прочтения романа характеристики этого образа, причем все они принадлежат перу докторов наук. Однако содержание романа показывает, что автор вкладывает в этот образ нечто прямо противоположное.
Парадоксальность глав, повествующих об идиллической любви этих персонажей, бросается в глаза при сравнении хотя бы этих двух отрывков:
"В белом плаще с кровавым подбоем, шаркающей кавалерийской походкой,
ранним утром четырнадцатого числа весеннего месяца нисана в крытую
колоннаду между крыльями дворца Ирода Великого вышел прокуратор Иудеи
Понтий Пилат", и:
"Маргарита Николаевна никогда не нуждалась в деньгах. Маргарита Николаевна могла купить все, что ей понравится. Среди знакомых ее мужа попадались интересные люди. Маргарита Николаевна никогда не прикасалась к примусу. Маргарита Николаевна не знала ужасов житья в совместной квартире".
При их сравнении читатель, не знакомый с романом, наверняка стал бы утверждать, что они принадлежат перу разных авторов — настолько они отличаются по стилю. И, осмелюсь добавить, по уровню владения пером. Действительно, первый, охотно цитируемый исследователями отрывок, является образцом высокохудожественной прозы, его достоинства не раз становились предметом восхищенного анализа специалистов. Видимо, именно его имела в виду Л.М. Яновская, когда писала: "По музыкальности проза "Мастера и Маргариты" на уровне самой высокой поэзии".
Второму же явно не повезло — не обнаружив в нем "прозы на уровне самой высокой поэзии", исследователи упорно обходят его вниманием, как бы великодушно прощая Булгакову неровную манеру письма, пассаж, достойный разве что нерадивого третьеклассника.
Поскольку авторская небрежность здесь явно исключена, то вывод может быть только один: Булгаков преднамеренно избирает в этой части стиль, своей нарочитой примитивностью сигнализирующий о неправдоподобности того, что открыто декларируется в этих главах.
Действительно, при чтении пассажей о Маргарите обращает на себя внимание откровенно пародийный, комический стиль повествования, явное присутствие авторского сарказма.
Начать хотя бы с того, с чего начал сам Булгаков — с первых строк, где в фабулу романа впервые вводится образ Маргариты: "За мной, читатель! Кто сказал тебе, что нет на свете настоящей, верной, вечной любви? Да отрежут лгуну его гнусный язык! За мной, мой читатель, и только за мной, и я покажу тебе такую любовь!" Вряд ли у кого-то возникнут сомнения в том, что здесь ирония явно присутствует и в наигранной патетике, и в подборе лексики, не говоря уже о совершенно невероятном нагромождении эпитетов "настоящей, верной, вечной" любви.
Примеч. 2000 г. Только что процитированное место, как и сам переход с 18 главы на 19-ю, оказались более интересными с точки зрения характеристики примененных Булгаковым композиционным приемов. См. более подробно в книге 1996 г.: Глава V. "За мной, читатель!"
Описывая чувства Маргариты перед арестом Мастера, Булгаков своей иронией подтверждает уже возникшие у читателя сомнения: "Маргарита, когда пришла на другой день в домик мастера, по счастью не успев переговорить с мужем,.. узнала, что мастера уже нет". Здесь слова "по счастью" никак не вяжутся с представлением о беззаветной любви. Да и какое это, простите, "счастье", когда арестовывают возлюбленного? Ведь "Женщины, которые Любят" в подобных ситуациях либо следуют за мужьями в Сибирь, либо кончают жизнь под колесами паровозов. А тут, видите ли, вдруг какое-то неуместное счастье! Нет, "правдивый повествователь" явно имеет в виду что-то другое...
Кстати, о следовании за мужьями в Сибирь — поскольку уж зашел разговор о "славной плеяде русских женщин": "Она сделала все, чтобы разузнать что-нибудь о нем, и, конечно, не узнала ровно ничего... вернулась в особняк и зажила на прежнем месте".
Почему "конечно"? Разве любящие русские женщины из "славной плеяды" так вот просто сдаются в самом начале испытаний и возвращаются в особняки жить-поживать, да с постылыми мужьями добра наживать?! Жесткая ирония просматривается и в таких словах "правдивого повествователя": "Что изменилось бы, если б она в ту ночь осталась у мастера? Разве она спасла бы его? Смешно! — воскликнули бы мы, но мы этого не сделаем перед доведенной до отчаяния женщиной".
Действительно, смешно... Особенно если учесть параллель "прогулок" Маргариты, которую ночами где-то "ждали", с двумя древнейшими профессиями Низы? (Второй "древнейшей" является, пожалуй, все-таки политический сыск). Или такого вот совпадения: в ночь расправы с Иудой муж Низы совершенно случайно оказался в отъезде, о чем прекрасно был осведомлен глава тамошней охранки Афраний, иначе он не пошел бы так вот прямо к ней в жилище; мужа Маргариты тоже вдруг совершенно случайно вызвали в ночь ареста Мастера на производство. Якобы на аварию, если верить "официальной версии" "правдивого повествователя"... Но Маргарита почему-то была совершенно уверена, что раньше утра муж не возвратится... Сплошные совпадения, да и только... Да простят меня ревнители "светлых образов", но в ту ночь Маргарита не просто предала Мастера, а фактически передала его в руки тех, к кому она в самое неподходящее время уходила "гулять" и кто через четверть часа после того, как она покинула Мастера (слово "покинула" — в тексте романа!), "постучал" к нему в окна. И чтобы у читателя ненароком не возникли сомнения на этот счет, Булгаков описывает в "ершалаимской" части романа методику такой "передачи" Низой Иуды в руки палачей.
В ряде комментариев заостряется внимание на том обстоятельстве, что эпиграф к роману намекает-де на связь образа главной героини с Маргаритой Гете. В то же время, многочисленные штрихи, которыми характеризует свою героиню Булгаков, полностью развеивают тот флер вокруг этого образа, который ему приписывается.
Уже с первых строк, посвященных героине, Булгаков решительно противопоставляет свое создание Гретхен-Маргарите: "Что нужно было этой женщине, в глазах которой всегда горел какой-то непонятный огонек, что нужно было этой косящей на один глаз ведьме?.. Не знаю. Мне неизвестно. Очевидно, она говорила правду, ей нужен был он, мастер, а вовсе не готический особняк, и не отдельный сад, и не деньги. Она любила его, она говорила правду".
Очень информативный пассаж! Во-первых, оказывается, что якобы "временное" ведьмино косоглазие, которое исчезло после смерти Маргариты, вовсе не временное: оно появилось еще до ее первой встречи с Мастером, и роль ведьмы эта женщина приняла на себя еще до наступления описываемых в романе событий.
Во-вторых, трижды подряд, буквально залпом повторенные "правдивым повествователем" элементы сомнения: "Не знаю", "Мне неизвестно", "Очевидно, она говорила правду...". И уже буквально через несколько абзацев Булгаков показывает, что Маргарита не верна не только своему мужу, но и Мастеру (правда, в помыслах, но это не меняет сути): "Почему, собственно, я прогнала этого мужчину? Мне скучно, а в этом ловеласе нет ничего дурного, разве что только глупое слово "определенно"? Почему я сижу, как сова, под стеной одна? Почему я выключилась из жизни?".
После такого описания как-то не очень верится ни в душевный порыв со стороны подруги Мастера, ни в заверения "правдивого повествователя" о "верной, вечной" любви, поскольку помыслы "Женщины, которая Любит" вряд ли наполняются вожделением при первой встрече с незнакомым "ловеласом".
Более того, эти сомнения тут же усиливаются повтором о желтой мимозе, о чем читатель уже знает из рассказа Мастера Бездомному. В том описании мимоза сочеталась с фоном черного пальто Маргариты; во второй полной рукописной редакции этот момент был более усилен словами Мастера (в беседе с Бездомным): "Она несла свой желтый знак". Тогда, при первой встрече, когда Мастер сказал, что ему не нравятся эти цветы, Маргарита выбросила их. Но, как оказалось, это зловещее сочетание сатаны — желтое с черным — было не случайным; более того, Маргарита от своей дьявольской геральдики не только не отказалась, но и сшила Мастеру ту самую черную шапочку с желтой буквой "М".
И, наконец, не остается никаких сомнений в отсутствии у Маргариты той кротости, которая ассоциируется с образом героини Гете. Ведь кротость никак не совместима ни с "длинным непечатным ругательством" в ее лексиконе, ни с выражениями попроще: "Пошел ты к чертовой матери", "Если ты, сволочь, еще раз позволишь себе впутаться в разговор..."
Что касается целомудрия Маргариты, то в это понятие никак не укладывается ее эксгибиционизм. Можно допустить, да и то весьма условно, что на балу это выглядело как вынужденный акт самопожертвования; но навязчивая демонстрация своей наготы соседу, заявления типа "Мне нравится быстрота и нагота", "Плевала я на это" (в ответ на предупреждение Мастера "Ты хоть запахнись" перед появлением Азазелло) показывают, что стыдливостью Маргарита не страдала.
О том, что главная героиня романа изначально замышлялась Булгаковым как воплощение порочных начал, свидетельствуют опубликованные недавно ранние редакция романа. Так, во второй полной редакции была такая характеризующая Маргариту фраза: "Сверкая распутными глазами". А вот выдержка из описания того, что в соответствии с первоначальным замыслом происходило на шабаше у Воланда (собственно, в окончательной редакции описано то же, только в более смягченном виде):
"Гроздья винограду появились перед Маргаритой на столике, и она расхохоталась — ножкой вазы служил золотой фаллос. Хохоча, Маргарита тронула его, и он ожил в ее руке. Заливаясь хохотом и отплевываясь, Маргарита отдернула руку. Тут подсели с двух сторон. Один мохнатый, с горящими глазами, прильнул к левому уху и зашептал обольстительные непристойности, другой — фрачник — привалился к правому боку и стал нежно обнимать за талию. Девчонка уселась на корточки перед Маргаритой, начала целовать ее колени.
— Ах, весело! Ах, весело! — кричала Маргарита, — и все забудешь. Молчите, болван! — говорила она тому, который шептал, и зажимала ему горячий рот, но в то же время сама подставляла ухо".
Хочется думать, что мастера словесности улавливают смысловую разницу между "плеваться" и "отплевываться". Или их целомудрие не позволяет им задуматься над этим?
Да, очень яркий пассаж. Но при чтении его не покидает чувство удивления — как можно после такого красочного описания поведения шлюхи продолжать цепляться за версию о том, что под Маргаритой Булгаков подразумевал свою собственную жену, даже если она когда-то и давала для этого повод (по В.Я. Лакшину, "Это была веселая, кокетливая, небезупречного вкуса особа, которая на какой-то вечеринке лазила под стол и которую звали Ленка-боцман. Несомненно, это сущая правда"). Ведь русский человек может поставить жене синяк под глазом, может глаз выбить; может, наконец, выгнать ее в ночной сорочке на мороз; но изобразить ее в таком виде письменно ... Нет, на такое он не способен.
И вообще, как-то не укладывается в голове ситуация, в которой пушкинская Татьяна и тургеневские женщины "отплевывались" бы как булгаковская Маргарита...
Теперь — о "верной, вечной" любви: "Любовь выскочила перед нами, как из-под земли выскакивает убийца в переулке, и поразила нас сразу обоих! Так поражает молния, так поражает финский нож!" Это описание любви Мастера и Маргариты часто цитируется исследователями и неизменно толкуется ими как свидетельствующее о безусловно позитивном и возвышенном. Вместе с тем, неординарное, прямо скажем, сравнение любви с убийцей в переулке, с финским ножом вызывает ассоциации прямо противоположного свойства, свидетельствуя о присутствии чего-то инфернального, потустороннего... Ведь не сонмы же ангелов небесных, а из-под земли, из царства Люцифера... И не стрела Купидона, а бандитский нож... Разве не под воздействием потусторонних сил пересеклись пути героев?
Встреча Мастера и Маргариты в переулке, где не было ни души, что Булгаков подчеркивает особо, произошла днем в центре Москвы рядом с многолюдной Тверской... На Патриарших в сцене знакомства писателей с дьяволом тоже не было ни души — там "безлюдность" была явно подстроена шайкой Воланда. Можно ли расценить эту бросающуюся в глаза параллель иначе, чем указание на то, что встреча Мастера с Маргаритой была подстроена Воландом?..
Возникает вопрос: так ли уж созидательна была в судьбе Мастера роль его подруги, по крайней мере, на последнем этапе его жизни? Ведь это она сшила ему ту самую шапочку; это она, замкнув помыслы Мастера на себя, обрекла его на прозябание без права на творчество (можно ли иначе назвать тот кладбищенский "покой", в который она затолкала потерявшего волю возлюбленного?).
Одним из завершающих штрихов в формировании образа Маргариты как деструктивного начала в судьбе творческой личности являются обстоятельства ее последнего земного поступка — визита к Ивану Бездомному. Этот визит и поцелуй Маргариты на первый взгляд может быть воспринят как душевный порыв, благословение... Но почему-то сравнивающие этот образ со "славной плеядой русских женщин" не спешат комментировать это место в романе; оно, судя по их работам, как бы отсутствует вообще. А казалось бы... "Светлый образ" целует, благословляет... Только вот... небольшой нюанс:
— Ах да... что же это я вас спрашиваю, — Иванушка покосился на пол, посмотрел испуганно".
Никто из многочисленных исследователей в упор не замечает этого штриха в романе. Ставлю вопрос: чего же испугался Бездомный? — Ответ содержится в четырнадцатой главе романа (визит вампиров Геллы и Варенухи по душу Римского):
"Отчетливо была видна на полу теневая спинка кресла и его заостренные ножки, но над спинкою на полу не было теневой головы Варенухи, равно как под ножками не было ног администратора.
"Он не отбрасывает тени!" — отчаянно мысленно вскричал Римский. Его ударила дрожь".
Итак, Бездомный обнаружил отсутствие тени у Мастера и Маргариты. Вернее, у тех, кто стал отражением их былой земной ипостаси — у вампиров. Следовательно, визит к Бездомному совершили не Мастер и Маргарита, а их бродячие трупы, иными словами — вампиры. А поцелуй вампира, даже такого красивого, как Маргарита, (*) благословением быть не может, он лишает человека души. Причем в первой полной редакции результат такого поцелуя трактовался Булгаковым более четко — как "гибель". Давайте же посмотрим, во что обошелся Бездомному-Поныреву поцелуй вампира Маргариты.
Примеч. 2000 года. Как оказалось, Маргарита никогда не была красивой: ее постоянный ведьмин оскал исчез только когда она стала трупом. Это — очень важное обстоятельство, в корне отменяющее любую из общепринятых трактовок романа. См. Глава V. "За мной, читатель!" в книге 1996 г.
... Каждый год появляется на Патриарших прудах бывший поэт Бездомный, ставший Иваном Николаевичем Поныревым. Полнолуние будит у него образы, вызывающие тоску по чему-то большому и значительному, но задавленному "лечением". Неизвестно, во что вылилась бы эта тоска — возможно, в бунт против стерильного существования в роли благополучного совслужащего... Но на пути к прозрению встает подготовленный его заботливой женой успокоительный укол жидкости густого чайного цвета, навевающий лживый сон о счастливом конце истории Пилата и Иешуа. "Всегда обманчивый" лунный свет вскипает, луна властвует и играет, танцует и шалит. И в потоке лунного света складывается непомерной красоты женщина, она выводит к Ивану за руку пугливо озирающегося Мастера, который тоже лжет Ивану о концовке своего романа. Маргарита, играющая в этом эпизоде явно лидирующую роль, подтверждает ложь и закрепляет ее очередным поцелуем, чтобы у Ивана было все "так, как надо".
"Как надо" — это значит, что "Иван будет спать со счастливым лицом, а наутро проснется молчаливым, но совершенно спокойным и здоровым. Его исколотая память затихает (как до этого у Мастера — А.Б.), и до следующего полнолуния профессора не потревожит никто. Ни безносый убийца Гестаса, ни жестокий пятый прокуратор Иудеи Понтийский Пилат".
Здесь речь идет о сне пробуждающейся у поэта совести — "исколотой
памяти". Мастер солгал, казнь все-таки была. И кровь была, много крови.
И довершила эту ложь своим поцелуем Маргарита. Он не позволяет Поныреву
пробудиться от апатии и возвратиться к поэзии — "высшему виду искусства".
Из-за этого поцелуя Иван будет спать сном идиота и продолжать верить,
что "стал жертвой преступных гипнотизеров, лечился и после этого вылечился".
Только результат такого "лечения", начатого тюремщиком Стравинским,
жуткий. Ведь спит сама совесть, и пока она спит, торжествует обман
и ликует луна, и кто может поручиться, что кровь не прольется
снова?
Cледующая часть
Предыдущая часть
Возврат в оглавление
|
